«Нас убеждали: мы никто». Я выросла в детдоме и стала художни­цей — теперь выстав­ляюсь в гале­реях

Я работаю маляром в ГБУ «Жилищник»  , а в свободное время рисую картины, которые выставляют в московских галереях и даже Нью-Йорке.

Я выпустилась из закрытого интерната в 90-е. Там было жутко: жестокое обращение, унижения и отсутствие нормального образования. Насколько я знаю, с тех пор детдома сильно изменились.

Я окончила девять классов и отучилась в колледже на маляра. Найти мой дар и путь мне помог фонд «Большая Перемена»  , где я пять лет занималась в художественной студии. Расскажу, каким было мое детство и благодаря чему мне удалось стать художницей.

Я родилась в Москве в 1980 году. Моя мать была чеченкой. Она вступила в отношения с русским — так нарушила негласный закон, и ее изгнали из дома. Отец сразу же исчез из ее жизни, и я никогда его не встречала. Мама стала бездомной, и мы скитались вместе, пока в семь лет меня не отобрали и не передали в приют.

Когда я должна была пойти в школу, в обычной не было мест. Поэтому меня и еще несколько ребят перевели во вспомогательную  ​школу-интернат  . Хотя у меня не было никаких проблем с поведением или ментальных особенностей, мне приписали олигофрению — задержку или неполное развитие психики, которое в первую очередь сказывается на интеллекте  .

Интернат был настоящей детской тюрьмой: высокий забор, напоминавший казарму четырехэтажный корпус. Нас плохо одевали и почти не кормили. Еще унижали и обзывали, могли ударить, отхлестать скакалками или отправить на сутки в подвал. Отбирали одежду и вообще все ценное — даже сладкие подарки от благотворителей к Новому году.

Один мальчик выкрал подарочные конфеты, положил нам под подушки и сказал, что это от Деда Мороза. Мы поверили: столько радости было! С утра воспитатель обнаружила пропажу и выстроила всех в шеренгу в одних майках и трусах. Она подходила к каждому и допытывалась, кто виноват. Помогавшая добыть сладости девочка струсила и призналась. Ее таскали за волосы, совали под холодную воду, стегали скакалками… А мы стояли и терпели: быстрее бы этот ад кончился.

Однажды нас отвели в церковь. Меня и других мусульман оставили за ширмой, а остальных детей крестили. Добрый батюшка дал всем серебряные крестики и еды, но воспитательница все забрала. После подруга спросила у меня: «Это она у меня что, Бога отняла?» Я предложила связать крестик из спичек — с таким она и ходила.

Нас и всех вокруг уверяли, что мы плохие: того и гляди кого-нибудь зарежем или ограбим. И я просто смирилась. Верила, что у меня даже нет права на жизнь. Всегда терпела и молчала, чтобы мне не дали пендель или не отправили в подвал.

Считалось, что учиться мы тоже не должны. Набор предметов был ограниченным. Часто педагоги загоняли нас в кабинет и уходили заниматься своими делами. Мы пытались разбираться в учебниках сами. Те, у кого получалось, помогали остальным — ребята всегда были друг за друга горой. Но мне было вообще не до учебы: я думала лишь о том, как выжить и «отсидеть» свой срок. Уровень сложности на занятиях не менялся: в третьем классе проходили то же, что и в первом.

Когда я училась в шестом классе, в интернат пришла комиссия. Психолог увидела, что мы — нормальные дети, и началось разбирательство. С восьмого класса я с другими подростками стала ездить в общеобразовательную школу, продолжая жить в интернате. Там работали хорошие преподаватели, было интересно и весело. Но мы с ребятами понимали, что опоздали — надо было учиться с детства. Ломать мозг тяжело, к тому же требовалось как-то выживать. Поэтому я думала только о том, чтобы скорее пойти в ПТУ  ​и зарабатывать самой.

В 14—15 лет я вновь увидела маму. Ее отыскали, чтобы лишить родительских прав — так я могла получить жилье  . Помню, как директор пришел и сказал: «Твою дуру нашли». Маме я не понравилась — она сказала, что я точная копия отца. С тех пор мы больше не виделись.

После девятого класса мне дали аттестат, но я его выкинула: не верила, что он понадобится. Всех выпускников директор направлял в ПТУ без права выбора специальности. Нас держали за будущих заключенных, поэтому учиться полагалось на профессии, которые нужны в колониях, — на швей или строителей. Меня определили на маляра. Тогда я уже окончательно смирилась с судьбой и не возражала.

К тому же я была рада, что наконец-то уехала из интерната. Я поселилась в общежитии, и началась другая жизнь: меня больше не унижали, я поладила с преподавателями и нашла друзей, от которых узнала много нового. Так, я училась у других девчонок наряжаться: нормальной одежды в интернате не было. Одногруппницы помогли купить на рынке самые дешевые вещи.

Спустя полгода я узнала, что мне положено жилье от государства, но директор интерната поселил в мою комнату знакомую. Я пожаловалась преподавательнице, и мне помогли выгнать эту женщину.

Так я стала жить самостоятельно. Платить за ЖКХ было не нужно — оформила субсидию  ​как сирота: ее предоставляли до тех пор, пока я не устроюсь на работу. Еще выдавали сухой паек: макароны, колбасу, хлеб, сгущенку, чай и какие-то другие продукты. Их хватало на неделю.

В 1999 году, когда мне было 19, я закончила учебу. По совету мастера из ПТУ устроилась на стройку маляром, но начальник оказался мошенником и всем недоплачивал. Я получала всего 6 000 ₽—7 000 ₽ в месяц. При этом работала по шесть-семь дней в неделю, и часто нас лишали даже одного-двух выходных в месяц.

На стройке я отработала три года. Однажды встретила знакомую. Когда она узнала мою зарплату, позвала работать с ней в ГБУ «Жилищник». Я согласилась и стала получать около 17 000 ₽.

Трудоустроена там же до сих пор. Крашу стены и потолки в подъездах, фасады домов, иногда частные квартиры — например, для малоимущих или тех, кого затопило. Мне нравится коллектив и сама работа — создавать уют. Нынешнюю зарплату называть не готова, но мне хватает.

Первое время я продолжала общаться с другими ребятами из интерната. Насколько я знаю, вопреки прогнозам сотрудников никто из них не стал преступником: все честно работали, некоторые создали семью. К сожалению, сейчас мы уже не на связи: жизнь разбросала.

Спустя два месяца после устройства в ГБУ я шла домой и размышляла о жизни. Была расстроена, что живу в ноль — не делаю ничего важного. Я попросила Бога дать мне дар. Вскоре кто-то из знакомых направил меня в центр равных возможностей «Вверх»  , чтобы я все же получила нормальное образование.

В организации проводили уроки по школьным предметам. Я сходила туда всего пару раз и решила, что в моем случае учиться бесполезно: уж если отрубили руки — они не вырастут. Хотя учителя старались и хорошо вели занятия.

Преподавательница по истории Ирина Ладыгина заметила, как я рисовала карандашом на клочках бумаги во время урока. Она посоветовала обратиться в «Большую Перемену», где проводят занятия по живописи. Я была пустой дурочкой, а Ирина поверила в меня и убедила: в моих рисунках что-то есть.

Из интереса я решила попробовать. Стала ходить в художественную студию фонда дважды в неделю после работы. Так мне открылся целый новый мир — мир искусства, и мне было интересно в нем разбираться. Живопись затянула меня — я словно нырнула в бассейн с головой и сразу начала учиться плавать. Пробовала рисовать, сначала по учебникам, потом сама.

Мой учитель Михаил Михайлович Николаев — по-настоящему профессиональный преподаватель. Он и другие сотрудники фонда понимали: выпускники детдомов — поломанные и травмированные, без образования, нас легко раздавить и загнать под шконку. Поэтому нас поддерживали и учили с азов.

Я ощутила, что в «Большой Перемене» мне открылись двери в новый мир. Летела туда после работы, какой бы усталой ни была, — лишь бы наслаждаться искусством.

Посещала занятия в фонде до 2022 года. Теперь я выпускница, но до сих пор иногда хожу на мероприятия: в организации проводят концерты и вместе отмечают праздники и дни рождения. Также я получаю поддержку куратора — им стала Ирина. Через нее я заказываю художественные материалы, делюсь с ней задумками картин и творческим процессом — и она меня поддерживает.

Я не верила, что стану художником, — просто наслаждалась творчеством. Но с 2015 года «Большая Перемена» начала предлагать мои картины на выставки. В 2018 Ирина позвала меня на одну из экспозиций и познакомила со знаменитым художником Андреем Бартеневым  , а позже показала ему мои работы. Бартенев сказал, что мне следует перейти с бумаги на холсты, и стал звать на выставки.

Всего я поучаствовала в 20 экспозициях — в основном коллективных. Мои картины выставляли в Музее современного искусства, в галереях «Здесь на Таганке» и «Купол». Они даже ездили на Международную выставку ARTEXPO в Нью-Йорке  ​в 2021 году.

Я не слежу за выставками, в которых участвую, и даже не помню о многих из них. Так, до интервью совсем забыла, что выставлялась в США. А если и прихожу на свои экспозиции, то не ради собственных картин. Куда интереснее смотреть на чужие: видеть, кто как развивается, чем живет.

Я не считаю, сколько работ создала. Ирина говорит, что только у нее в телефоне фотографии не меньше 150 моих картин. А кажется, будто нарисовала всего 15. Пока я пишу, погружаюсь в образ и получаю кайф от процесса — пробуждается азарт настоящего творчества. А когда заканчиваю — на душе легко. После начинаю жить следующей картиной и могу совсем забыть прошлую.

Иногда мои работы покупают коллекционеры, посетители выставок или друзья фонда. В 2025 году их продают в галерее «Купол» и в интернет-магазине Объединения «Выставочные залы Москвы», цена — от 35 000 до 250 000 ₽.

С 2023 года мы с «Большой Переменой» договорились, что я буду передавать ей половину стоимости проданных работ. Так я помогаю другим ребятам в трудной ситуации получить образование. Еще пять картин я подарила фонду для продажи. Среди них — на данный момент самая дорогая моя проданная работа «Сергий Радонежский»: ее приобрели за 100 000 ₽.

Заработанные на живописи деньги трачу в первую очередь на художественные принадлежности — они дорогие. Качественная кисточка может стоить 1 000 ₽, а холст — 6 000—7 000 ₽.

Хочу, чтобы благодаря моему творчеству люди были счастливее. Мне интересно бурление жизни, как играют чувства, что в душе у других — стремлюсь перенести это на холст.

Пока я ищу свой творческий путь и еще не считаю себя художником. Настоящие художники другие — когда я этого достигну, то успокоюсь, перестану расстраиваться и куда-то гнаться. Я стремлюсь достичь высокого уровня мастерства, но пока мне до него как до другой планеты.

В 2004 году дом, где я жила, снесли и меня переселили в квартиру в Некрасовке. В ней одна комната — и для жизни, и для творчества. Мечтаю о небольшом домике на юге с мастерской, где смогу работать, — мне многого не надо.

Я и представить не могла, что стану творить, ведь в интернате даже не пробовала рисовать. Там мы боялись даже думать о счастье: вдруг заметят и последнее отберут. Нам вдалбливали, будто мы — «бомжи и уроды» и ни на что не имеем права. Но Господь направил меня в «Большую Перемену», где помогли отыскать мой дар.