«Мы все еще сидим»: история девочки, которая не ушла из шахмат, но ей по-прежнему сложно

Иногда я не сразу понимаю, что Варя играет долго. В телефоне становится тихо: ничего не приходит, даже обычного дежурного сообщения. Потом высвечивается одно:

Я смотрю на время. Ладно. Значит, сидят.

Я знаю Варю давно — ещё с тех времён, когда не было онлайна. Детский центр, группа, шум, маленькие столы, за которыми дети всё время толкались локтями. Варя была там. Она уже играла — не аккуратно, не ровно, но играла.

Мы тогда устраивали детские офлайн-турниры: наклейки, призы, очень серьёзные лица. На одном из них, «для мальчишек», Варя пришла за компанию. И обыграла всех.

Я тогда говорила родителям, что Варя — странная девчонка. В хорошем смысле. Она могла рассыпаться, сыграть кое-как, а потом вдруг собрать партию так, что никто не понимал, что произошло. Это было не про рост. Она просто была такой.

Потом всё закрылось. Мы пытались продолжать онлайн группой — не получилось: дети выпадали, пропадали, выключались. Потом я уехала из этого города. А позже открыла онлайн-школу шахмат.

Когда мама Вари написала снова, это было не возвращение. Скорее продолжение фразы, которую мы когда-то не договорили.

Теперь я вижу Варю только через экран. На офлайн-турниры она ездит без меня, с мамой. Иногда там включают трансляцию. Я открываю сайт, ищу номер доски, жду. Экран зависает, потом оживает — Варя уже в партии. Фигуры двигаются медленно. Слишком медленно для детской партии. Варя сидит и думает.

На соседних досках результаты появляются и исчезают. Здесь — ничего. Я ловлю себя не на том, что смотрю в доску, а на паузы. Иногда они длинные. Иногда — слишком.

Когда Варя делает резкий ход, я это чувствую сразу. Даже через экран.

Через несколько ходов ферзь остаётся под боем. Ход сделан. Назад нельзя. Ошибка уже случилась, а партия ещё тянется. Трансляция обрывается. Я обновляю страницу. Потом ещё раз.

После турнира приходит сообщение:

И всё.

Я читаю его и откладываю телефон. Не сейчас.

После занятий я иногда закрываю ноутбук и не открываю его сразу. Думаю не о партии и даже не об ошибке. Думаю о том, где она остановилась. И почему.

В такие моменты взрослому очень хочется ускорить. Почти физически. Сказать что-нибудь правильное, подтолкнуть, пообещать, что если ещё немного, то станет легче. Я этого не делаю. За годы работы я слишком хорошо видела, что бывает потом.

На занятии мы разбираем партию. Варя почти сразу говорит:

И показывает. Точно, без угадывания. Потом ещё вариант. И ещё. Она всё видит. Сейчас.

Я думаю: ты же это умеешь. И тут же ловлю себя — зачем я вообще так думаю?

Иногда задачи она решает слишком быстро. Следующая — сложнее. Она долго смотрит в экран, потом говорит:

И всё. Ход не делает.

Бывает, она доигрывает партии до конца, даже когда всё идёт плохо. А бывает — сдаётся сразу, после одной ошибки. Я не знаю заранее, как будет. И давно перестала пытаться угадать.

Проходят месяцы, потом годы. Варя меняется, растёт, становится спокойнее в движениях. Паузы становятся длиннее — но не исчезают.

На одном из последних занятий она долго сидит. Ход правильный. Потом ещё один. Пауза. Она смотрит куда-то в сторону — не в доску, не в камеру. Я молчу. Через несколько секунд она возвращается и делает ход.

Варя не играет ровно. Её партии — кусками: собралась, рассыпалась, снова собралась. Она может держаться полтора часа и может потерять всё за одну секунду.

И здесь возникает вопрос, который я вижу всё чаще — не только в этой истории.

Когда ребёнок играет сильно, но не всегда, взрослые почти незаметно начинают ориентироваться на лучшие партии. Они радуют, подтверждают, снимают тревогу. После них в переписке больше слов и уверенности. После обычных — тишина или короткое: «Ну, не лучший день».

Сильные партии запоминаются. Слабые — быстро забываются. Их не разбирают и не считают поводом что-то менять. Потому что он же может.

Но со временем такая логика перестаёт работать. Опора смещается не на процесс и не на повторяемость, а на редкие удачные совпадения. Игра превращается в ожидание состояния — когда «пойдёт», когда «сложится», когда снова будет как тогда.

Ребёнок при этом может не уходить. Он всё ещё сидит за доской. Но всё меньше понимает, как опираться на собственную игру, когда не идёт. Сила начинает ощущаться как что-то случайное, а не как то, что можно воспроизвести.

Я всё чаще вижу, что в этот момент продолжать просто «терпеть и ждать» — значит фактически отказаться от развития, даже если внешне всё выглядит спокойно. Без смены логики мы снова и снова возвращаемся в ту же точку: «вроде бы может», но это почему-то не становится опорой.

Если ребёнок играет сильно, но не всегда, вопрос уже не в способностях и не в мотивации. Вопрос в том, на что мы опираемся: на вспышки или на то, что повторяется? На ожидание или на процесс?

От этого выбора зависит, станет ли шахматная доска местом роста — или останется местом, где всё время ждут, когда снова «пойдёт».