Рекомендую: «Сказка» Владимира Сорокина

Сказка блажь, да в ней намёк: скучен и мёртв постмодерна урок

Прочитал изданную в этом году заморским издательством Freedom Letters роман (но, скорее, раздутую в объём повесть) «Сказка» Владимира Сорокина. И ещё раз убедился: более схемного русскоязычного автора-постмодерниста у нас сегодня, пожалуй, нет.

Но прежде, чем пояснить мысль, коротко про сюжет «Сказки». В первую очередь, об очевидном — да, перед нами чистой воды сказка. В лубочном обрамлении, по форме — самая что ни на есть сказка, о чём даже говорит скучный, ожидаемый хэппи-энд. Сказки ведь добром кончаются? Ну вот, нате вам от Владимира Георгиевича. Правда, в отличие от сказочной классики в тексте нет ни намёка на мораль и назидательность, просто потому что Сорокин всегда показательно аморален — это не состояние его души, это всего лишь приём.

Так вот, сюжет: зачин у «Сказки» едва ли не «кысевский» (привет, Татьяна Никитична), отличается мелкими деталями сеттинга от тех сорокинских футур-антиутопий, которые он писал в последние лет пятнадцать («День опричника», «Сахарный Кремль», «Теллурия», «Манарага» и дилогия о докторе Гарине). Живёт на постъядерной помойке подросток Ваня, ничем не отличается от других точно таких же обитателей этой самой помойки. Найдя однажды в глубинах окрестных помоек волшебный говорящий сучий потрох, Ваня соглашается помочь тому, за что вознаграждается встречей с неким уродцем о трёх головах, вылезшем из нефритового ларца. Треглавый уродец с широкого барского плеча обещает Ване исполнение заветной мечты, а поскольку тот загадывает возвращение в старую детскую жизнь с воскрешёнными из мёртвых мамой-папой-дедушкой, то предстоит Ване пройти три поприща.

В образе трехголового уродца Сорокин совершенно непрозрачно зашифровывает, понятное дело, Льва Николаевича, Фёдор Михайловича и Антона Павловича. И дальше предсказуемо на 2/3 «Сказки» окунает Ваню в три стилизованных под тексты классиков вымороченных повествования. Вымороченных — потому что, опять же, метод такой у Владимира Георгиевича, выворачивать как бы наизнанку, обессмысливать литературное наследие. Постмодернизм, понимать надо! Обрисовывать эти вклеенные в сказку под Толстого, Достоевского, Чехова сюжеты не имеет никакого смысла. Потому что в них и нет никакого смысла, там даже подселяемый персонаж Ивана — чистая, ничего не значащая функция. Всё это простая, по-моему, давно уже даже наскучившая и самому Сорокину стилистическая игра от нечего делать. Ну, поупражнялся пару месяцев писатель на клавиатуре, получилась сказочно, отчего ж не издать, правда, Георгий Фридонович?

На этом рецензию можно было бы и закончить за «неимением» текста для рецензирования — не разбирать же всерьёз все те использованные стопицот раз приёмы и стилистические пассы рук Сорокина (Марк Липовецкий в своей статье про карнилизацию поставил в этой теме точку ещё двенадцать лет назад). Да вот сердце наполнилось стоном общих мыслей — о постмодернизме в русском его изводе.

Вообще всерьёз говорить о постмодернизме на исходе 2025 года — это всё равно, что прибивать вывеску «Читай-город» над провинциальным магазинчиком канцтоваров. Несерьёзно, люди смеяться будут и тыкать пальцами. Зародившийся в восьмидесятых годах как интересный и блестящий в текстах самых разных авторов эксперимент, русский постмодернизм через полстолетия окончательно выродился в бесконечно нудный самоповтор усвоенных когда-то приёмов и нарративных техник — ни уму, ни сердцу.

И это ведь не только у Сорокина так: и Виктор Пелевин, и Михаил Елизаров, и Александр Проханов вытаптывают до состояния пыльного грунта всё одни и те же тропинки. Да, у каждого из них своя, собственная тропинка, но все они вместе ведут в одну сторону — в никуда. Обсуждать тексты любого современного русского постмодерниста (а кто, кстати, в продолжателях? есть какие-нибудь блестящие светлые имена принимающих эстафету талантов?) становится бессмысленно после третьей-четвёртой книги. Потому что уже ясно прорисовываются индивидуальные схемы, за флажки которых каждый конкретный автор не вырвется. И это в лучшем случае, в худшем же — просто несмешно спародирует себя более молодого, яркого и блистательного, как это случилось, например, с провальной елизаровской «Юдолью» — блеклой копией копии копии хотя бы того же «Библиотекаря».

В этом и проблема постмодернизма. Как интересный эксперимент, прикол использовать в одном-двух романах можно. Однако же если так и стыть в этом поприще годами, как муха в янтаре, то заканчивается всё мрачной, далеко не сказочной реальностью: тексты стабильно выпекаются раз в год, но смысла в них нет. Потому что жизни нет: какая жизнь и движение в использовании раз за разом одной и той же схемы?

Владимир Георгиевич Сорокин — русский писатель, сценарист и драматург, художник, один из представителей постмодернизма, концептуализма и соц-арта в русской литературе.