Рекомендую фильм «Воскрешение» Би Ганя

"Китайский ультрасинефильский и ультраэстетский конкурсный фильм «Воскрешение» — то, что западная кинокритика иногда называет словом mindfuck." — Стас Тыркин, РБК.

Рецензии на этот фильм сходятся во мнении: Би Гань создал кино сложное, нишевое, "не для всех". Некоторые уточняют: не просто "не для всех", а строго для избранной аудитории.

Мне повезло побывать на арт-показе этого фильма 20 января, до официального старта проката, и в рамках обсуждения там звучали те же тезисы. "Загадка, которую только предстоит разгадать", "высокий порог вхождения", "синефильское"…

На мой взгляд, подобные эпитеты не привлекают искушенную аудиторию, а, скорее, отворачивают тех, кто пока не считает себя достаточно погруженным в мир кинематографа. По моему скромному мнению, в случае Би Ганя это большая ошибка, поскольку режиссер создал крайне дружелюбную и эстетичную интерактивную энциклопедию, рефлексирующую кинематограф прошлого века.

Сегодня "Воскрешение" выходит в широкий прокат. И мне бы хотелось рассказать об этом фильме так, чтобы случайному читателю было не страшно отправляться в это путешествие длиной почти в три часа.

Эта статья — попытка несколько развеять миф о сложности этого фильма, и, по возможности, избавить кого-то от страха перед скукой, разочарованием и чувством некомпетентности, которые могли бы помешать насладиться этой картиной.

Говорить о сюжете применительно к "Воскрешению" нет никакого смысла. Технически, сквозной сюжет присутствует. Фактически — это пять новелл, не связанных друг с другом. Они объединены лишь идейно и концептуально, но не перетекают друг в друга.

В самом начале мы узнаем лишь некоторую абстрактную завязку. В мире будущего люди обменяли сны на бессмертие, и оставшиеся сновидцы угрожают равновесию мира. Таких, как они, называют Мечтателями, а тех, кто может их найти — Другими. Так, с истории Другой и Мечтателя, и начинается фильм.

На самом поверхностном уровне, "Воскрешение" — это картина о кино двадцатого века. Однако, погрузившись чуть глубже, можно найти в нем еще несколько лейтмотивов.

Прежде всего, по полотну там и сям разбросано множество культурных отсылок и высказываний об истории Китая. Этот мотив тесно сплетается с предыдущим: картина не пересказывает ключевые события из истории страны (а некоторые даже намеренно оставляет на откуп фантазии зрителя), но демонстрирует витающую в воздухе атмосферу, выраженную через экранные образы.

Иными словами, это события ушедших лет, но не такие, какими они были в действительности, и не такие, какими были изображены в лентах современников, но такие, какими их в совокупности вопринимал зритель, одновременно являющийся субъектом для происходящего в мире реальном и мире медийном.

Обязательно ли знать о том, что происходило в Китае в прошлом столетии? Вовсе нет. Вероятно, владение этой информацией существенно обогащает просмотр, наделяя его новым пластом узнаваемых пасхалок. Однако как раз режиссерское решение — не сосредотачиваться на изображении объективной реальности, а изобразить ее субъективную сторону, — делает эту сторону картины интуитивно понятной и легко читаемой даже для тех, кто не знаком с культурой и историей страны.

На мой взгляд (и это только предположение), "Другая" — героиня, присутствующая в сквозном сюжете и тесно связанная с "Мечтателем", — это именно воплощение зрителя, который одновременно и погружается в сны, и продлевает их, заряжая чистую кинопленку в камеру, пишущую грёзы.

Несмотря на то, что Другая производит впечатление человека, связанного с индустрией (учитывая то, как лихо она управляется с приборами неясного назначения и производит манипуляции с Мечтателем), мне все же кажется, что она — зрительница. И, отталкиваясь от этой интерпретации, можно предположить, что Би Гань через свое произведение наделяет зрителя активной ролью в производстве "сновидений".

И это вполне логичное высказывание. Как сон невозможен без сновидца, так и кино невозможно без зрителя. Пленка, которую никто не видел, — что упавшее дерево в пустом лесу. Иными словами, искусство не может состояться без воспринимающего субъекта, который наделил бы его хоть какой-то ценностью.

Именно по этой причине Другая так бережно относится к Мечтателю, несмотря на заявленную в закадровом тексте опасность подобных ему существ. Мечтатель деструктивен для мира бессмертных, он вносит в него хаос, но Другая предпочитает не избавляться от него, а законсервировать в долгом сне.

Подробно разбирать каждую новеллу и ее визуальный язык не стану. Во-первых, это кропотливая работа, для которой у меня недостаточно компетенции, а во-вторых, наверняка это уже сделал (или сделает в самом ближайшем будущем) другой энтузиаст от кино. Тем же, кто только планирует ознакомиться с лентой, подобный разбор только помешает получить чистое впечатление.

Скажу, однако, что фильм буквально нашпигован отсылками к эпохальным работам. Мечтатель в образе горбуна отсылает одновременно и к "Кабинету доктора Калигари", перемещаясь по фантасмагорической фабрике снов, и к "Носферату", появляясь в одном из кадров в облике тени на стене, и, как ни странно, к первым хоррорам студии Universal из тридцатых (как мне показалось, конкретно к Лону Чейни, который носил прозвище "Человек с тысячью лиц" — Джексон И в "Воскрешении" примерил на себя целых пять).

Далее, следуя за особой эстетикой каждого из снов, камера показывает нам узнаваемую ложно-монохромную эстетику нуара с урбанистическими фонами, обилием сигаретного дыма и клубов пара от поездов, белых роз, спорящих с чернотой окружения… Шаолиньский монах, разочарованный в вере, грабит свой прежний дом, беспринципный вор объединяется с сироткой, отсылая к "Леону", и, наконец, ни разу не целованный юнец находит роковую красотку в очках и кожаных перчатках — ровесницу Тринити, которая как раз покорила мир в "Матрице", вышедшей в 1999 году.

"Попсовые" образы идут рука об руку со сложными кинематографическими приемами, подметить которые неподготовленному зрителю уже чуть сложнее. Би Гань делает реверансы большому кругу потенциальной аудитории, стараясь удовлетворить запрос на все и сразу. И ему, как показывают восторги от критиков и зрителей (особенно китайских, которые в подавляющем большинстве случаев предпочитают вертикальные сериалы в аналоге Tik-Tok, а не трехчасовые фильмы), блестяще это удается.

Но отдельно мое внимание захватил сквозной образ, служащий одновременно и лейтмотивом всего рассказа, и визуальной перебивкой между "снами" — это образ плавящегося воскового кинотеатра. Этот образ то и дело появляется на экране и сопровождает действие от самого начала, разворачиваясь в полной мере к концу.

Сцена с горящими и угасающими огоньками-зрителями в постепенно сминающемся от жара помпезном кинотеатре выглядит как визуальная квинтэссенция режиссерского высказывания. Кино двадцатого века утратило прежнюю форму, а вместе с ним ушли и прежние зрители. Но зрители нынешние — мы с вами — еще имеют все шансы увидеть нечто, во что будущее отольет оставшийся воск.

Прежде всего, хотелось бы сразу успокоить всех, кого пугают сравнения Би Ганя с Тарковским. Твердо и четко: в "Воскрешении" вы не увидите десятиминутных молчаливых планов из мчащего по магистрали автомобиля, и даже вяло колышущихся водорослей, перебивающих реплики актеров на минуту-другую.

Да, кинокритики и сам Би Гань в интервью неоднократно говорил о том, что Тарковский является для него главным вдохновением. Но (к сожалению или к счастью) сам Би Гань не является Тарковским в смысле подхода к удержанию зрительского внимания. Если Андрей Арсеньевич порой целенаправленно отталкивает зрителя скукой или шокирующим визуалом (как это было с печально известным случаем якобы сгоревшей заживо коровы), то Би Гань только заигрывает с ложной неспешностью повествования.

В "Воскрешении" достаточно планов природы и чисто эстетских образов переливчатого света на разных поверхностях, но ни один из них не выбивается из общего темпа. В фильме нет ни одной сцены (в отличие, кстати, и от Линча, которого критики называют вторым вдохновителем Би Ганя), которая давала бы повод сомневаться в том, что перед нами все-таки фильм, а не сновидение. Ритм повествования тут выверенный, новеллы четко выдерживают темп как внутри себя, так и в связке друг с другом, давая зрительскому вниманию плавать по параболе и лишая соблазна отвлечься на экран смартфона.

На мой взгляд, "Воскрешение" — это продукт скорее массовый, чем исконно синефильский, как его пытаются представить обозреватели. Тарковский и Линч, вдохновение от которых нам пытаются продать вместе с творчеством Би Ганя, были новаторами. Их фильмы до сих пор вызывают множество споров и обсуждений, в основе которых лежит извечный вопрос о том, кто из киноманов лучше понимает режиссерскую задумку.

Би Гань больше напоминает мне Вильнёва, только Вильнёв еще жив, и продавать подражателя под его именем было бы неудобно. Тут то же эстетство в каждом кадре, те же реверансы в сторону мэтров прошлого, и, конечно, та же претензия.

При этом фильм Би Ганя ни на грамм не является предметом спора или провокации. Напротив: с массовым зрителем он нежен и обходителен, предлагая тому не только красивую обертку с аккуратными оммажами (ведь какой-нибудь из них наверняка окажется у зрителя любимым), но и большую претензию на сопричастность к интеллектуальному кино.

Да, мне известны восторги критиков о множестве отсылок на разных слоях повествования. Да, здесь действительно мастерски реализованы различные приемы операторской работы, режиссуры и работы с декорациями. Да, это авторское высказывание о кинематографе двадцатого века. Ко всему этому (по существу, ко всей работе Би Ганя) претензий у меня нет, и фильм мне понравился.

Не нравится мне только его позиционирование и избыточный восторг по поводу глубины и новаторства. Вполне возможно, что дело лишь в том, что мое представление о нишевом, "синефильском" кинематографе попросту не сходится с тем, что подразумевают под этим критики.

На мой взгляд, кино можно считать не-массовым в том случае, если его трудно смотреть. Это может проявляться в различных его аспектах: например, для просмотра может потребоваться погружение в контекст специфической области знаний, или же фильм может обладать сложной нелинейной структурой повествования (как это было у Линча), или сама тема, поднимаемая в фильме, может быть тяжела для восприятия, и зрителю приходится проходить через борьбу между эмоциональным и рациональным.

Вариантов множество. На мой взгляд, ни один из них не был реализован в "Воскрешении". Да, здесь много заимствований из кинематографа различных периодов, однако эти заимствования так округло поданы сквозь призму современной режиссуры, что я расцениваю их скорее как интересную пасхалку, чем как полноценное исследование тематики.

Кроме того, даже зрителю, который не знает, на что обращать внимание, фильм смотреть все равно легко, приятно и интересно — нет у этого кино никакого "высокого порога вхождения", которым пугали на каждой презентации. Даже если кинематограф как историческое явление вам никогда не был интересен, как минимум, вы насладитесь красивой музыкой и визуалом.

Этим всем я не хочу сказать, что "Воскрешение" — плохой фильм. Нет, очень хороший. Но это фильм из категории масс-маркета, который был заботливо окутан паутиной восторгов, и теперь выдается за кутюрный продукт. На мой взгляд, это хорошая тенденция для широкого зрителя — массовое кино усложняется и становится более эстетичным, а зритель, в свою очередь, получает стимул глубже погрузиться в индустрию, открыть для себя новые имена и жанры.

Так или иначе, мое твердое убеждение состоит в том, что от просмотра "Воскрешения" получат удовольствие все (или почти все). И сегодня, в день официальной премьеры, от души рекомендую посвятить этой картине время и познакомиться с ней поближе, чтобы составить собственное впечатление.

Сюжет: 3 из 5

Актерская игра: 5 из 5

Зрелищность: 5 из 5