«Цветное пятно в серой ткани будней»: почему стоит посетить музей Гибли в пригороде Токио

В музей Гибли (Миядзаки) в Токио сложно попасть. Билеты покупают заранее, на конкретное время, и они быстро заканчиваются. Нам просто повезло — редкая щедрость судьбы, когда тебе достаётся чей-то отказ. В сущности, лучшие вещи в жизни часто приходят именно так: не по плану, а по случайности.

Практические детали.

• Билеты — взрослый — 1 000 иен, детский до 12 лет — 400 иен.
• Удобно добираться на поезде из центра Токио до станции Митака, дальше пешком или на музейном автобусе.
• В музее есть кафе и магазины: сувенирный и книжный с открытками, альбомами о музее и мультфильмах.
• Экскурсий в привычном формате нет: пространство рассчитано на самостоятельное, медленное движение. Мы брали сопровождающего через Tripster — скорее как собеседника, чем экскурсовода.
• Цена услуги — 18 000 иен плюс билет.

Как устроены миры Миядзаки. Музей вызывающе красив — яркое, цветное пятно в серой ткани будней. Смотреть на него — удовольствие. Внезапно понимаешь: если другой взрослый позволил себе такую роскошь — остаться верным детству и себе, — значит, это позволено и мне. Открытие не ослепляет, оно согревает, как кружка ароматного чая.

Здесь всё наполнено смыслом и цветом, формами и деталями, но в этом нет тяжести и тесноты. Только ловишь себя на том, что удивляешься чаще обычного.

Мне, как и многим, понравился стол режиссера. Он был завален бумагами, какими-то мелкими инструментами и безделушками; там была даже баночка с конфетами — трогательная и неуместная, как забытое обещание. Но это нагромождение не давило. Напротив, в нем чувствовалась какая-то странная необходимость, уютный беспорядок человека, который слишком занят, чтобы заботиться о симметрии.

Музей легко дышит. Между смыслами удивительно много воздуха — того самого, который так быстро выветривается, когда нас слишком усердно поучают. Кто-то очень хорошо понимал, что пространство для дыхания важнее, чем самая правильная аксиома.

Мультфильмы Миядзаки можно пересматривать дома. Музей устроен иначе: он не показывает истории — он предлагает в них побыть.

У Миядзаки вообще особое отношение к владению. Он создаёт миры, куда хочется возвращаться — не потому что они неизменны, а потому что каждый раз немного меняемся мы.

Вы видите новые грани жизни внутри себя, потому что сам музей настолько богат атмосферой, что «вмещает» любого вас — и грустного, и вдохновленного, и взрослого, и ребенка.

Почему в музее нельзя фотографировать. В музее Миядзаки запрещено фотографировать. Это странный запрет, но он не вызывает протеста — редкий случай, когда отсутствие выбора приносит облегчение.

Словно мир заранее предупреждает тебя: если ты посмотришь на него сквозь объектив, ты так и останешься снаружи. Ты не дашь себе шанса по-настоящему в нем пропасть. А именно в этом и происходит волшебство.

Ты всё время меняешь роли, сам того не замечая. Сейчас ты — ребенок, зачарованный зритель; а мгновение спустя — взрослый, соучастник этого кропотливого созидания. Все эти детские комнаты, загроможденные рабочие столы… они не пытаются тебе что-то объяснить. Они просто вовлекают тебя в свою игру, не оставляя права на равнодушие.

Меня поразили артбуки. Эти альбомы с набросками, предчувствия будущих миров. В них нет ничего выдуманного — всё узнаваемо, всё из жизни. Но реальность там переработана так тонко и беспощадно, что она перестает быть источником. Она становится просто материалом.

Для Миядзаки эти альбомы, которые он создавал к каждому фильму, не набор идей. Это способ прожить историю заранее, прежде чем отпустить её к зрителю.

Они напомнили мне мудборды тех мужских коллекций, с которыми я когда-то работала. Они ведь тоже были не про вещи. Они были про едва уловимое настроение, про единый смысл для всей команды — попытка сначала почувствовать, и только потом, гораздо позже, найти этому объяснение.

Артбук у Миядзаки, как и хороший мудборд в мужской моде, — это не способ управлять. Это способ синхронизировать интуицию. Чтобы в итоге появился не «правильный» результат, а живой.

Оставлять свет. В кинотеатре музея никогда не бывает той непроницаемой тьмы, которая так пугает в детстве и так влечет в юности. Миядзаки, этот старый мудрец с сердцем ребенка, знал одну простую истину: страх — это не ошибка природы, а изящный, почти необходимый навык.

Он считал, что детям полезно немного бояться. Совсем чуть-чуть, чтобы почувствовать границу, где тревога превращается в мужество. Ведь если мы лишим их тьмы, мы лишим их и радости зажечь в ней свой первый фонарь.

Зал «Сатурн» выкрашен в цвета безоблачного неба, а на стенах расцветают сады, которые не гаснут даже тогда, когда начинается фильм. Это не защита от реальности, а, скорее, вежливое напоминание о том, что мир остается на месте. Но самое прекрасное — в конце: когда стихает музыка и затихает экран, в зале открываются окна. Настоящий, живой дневной свет врывается внутрь, бесцеремонно и нежно, заставляя щуриться.

В этом и есть, пожалуй, единственная честная форма ответственности взрослого. Не в том, чтобы обещать, что тьмы не существует. А в том, чтобы, пока фильм еще идет, тихо оставить включенным свет. И быть рядом, когда окна распахнутся, приглашая нас обратно — в жизнь, которая всегда чуть сложнее и чуть прекраснее любого кино.