«Невьянская башня» Алексея Иванова — мистический трил­лер о демоне и богах-заводах

25 ноября в издательстве «Альпина. Проза» вышла «Невьянская башня» Алексея Иванова.

Это книга о демоне, поселившемся на Невьянских заводах в первой половине 18 века. Откуда взялся бес и что ему нужно — предстоит выяснить реально существовавшему промышленнику Акинфию Демидову и приказчику по заводским машинам Савватию.

В нашей рецензии рассказываем, чем хороша «Невьянская башня» и почему роман стоит прочитать.

На дворе зима 1735 года. Рабочие Невьянских заводов трудятся не покладая рук и готовятся ввести в эксплуатацию новую печь. Промышленник Акинфий Демидов, владелец фабрики, прибывает на Урал, чтобы побороться за богатую магнитной рудой гору и разобраться с гонениями на старообрядцев. Но заниматься придется не только этим: с заводов сбежал мастер-механик, а ему на смену пришел демон, сжигающий людей заживо.

Следуя традиции, заложенной еще в «Сердце пармы», Иванов не щадит читателя и с ходу хлещет его топонимами, именами, фактами и всякими необычными словами вроде «шихта» или «ретраншемент». Голова по первости идет кругом, но так и должно быть: исторический и культурный контексты в «Невьянской башне» важны. Они делают роман фактурным и убедительным.

Представив всех многочисленных персонажей и обрисовав положение дел, Иванов выводит на первый план трех героев: Акинфия Демидова, его любовницу Невьяну и ее бывшего Савватия. Они образовывают не только любовный, но и алхимический треугольник — символ огня. Тем более что протонаука в книге играет не последнюю роль.

Если взглянуть шире, то легко представить центральных действующих лиц как парацельсовские tria prima  . Суровый, жадный до расширения вотчины Акинфий — сера; кроткий и честный Савватий — соль, ну а Невьяна, которая мечется между этими двумя и связывает их, — очевидно, ртуть. Они существуют, кальцинированные, растворенные и дистиллированные — самостоятельные, но зависимые друг от друга. Однако стоит им вступить в реакцию, как случается адский замес. Потому гармонии быть не должно. Как говорится в книге, сам Господь пояснил: «Нет в мире никакого равновесия».

Впрочем, адский замес случается даже раньше, чем герои начинают плотно взаимодействовать. Иванову не впервой писать о мистическом: была и дилогия о дэнжерологах, и «Пищеблок», — но «Невьянская башня» по количеству экшена и ярких сцен дает фору прошлым работам писателя. Здесь женщина бросает младенца в огонь, дед лезет в печку, старик, одержимый демоном, ловко карабкается по стене. Есть драка в воде, как в фильме «Самоволка» с Ван Даммом — запоминающихся образов не счесть. А финал — едва ли не самый эпичный в библиографии Иванова.

«Башня» вообще удивительно динамичная и увлекательная. Несколько первых страниц — усыпанные именами и фактами — просто торят путь по уральскому снегу. Чтобы потом прокатить читателя с ветерком, ни на что не отвлекаясь.

Несмотря на аутентичность в описании быта 18 века и — особенно — работы заводов, «Невьянская башня» ни на какую достоверность не претендует. Это прежде всего остросюжетный мистический триллер, измышление на историческую тему, а не проза, основанная на реальных событиях. Иванов работает в пространстве слухов и легенд, а не сухих фактов.

Собственно, титульная Невьянская башня — и есть такое пространство. Говорят, Демидов замуровывал людей в его стенах, а в подвале чеканил фальшивые монеты. Эти мифы находят воплощение в романе, но Иванов присовокупляет к ним свой.

За исключением всего фантастического — это история о человеке, который ради достижения цели готов пожертвовать и совестью, и бессмертной душой, и жизнями других. У Иванова опасные амбиции персонифицируются в демоне, как персонифицируются явления природы в фольклоре разных народов. Это роднит «Невьянскую башню» с этиологическими мифами, хотя, разумеется, неуемная жажда власти существовала и до Акинфия Демидова.

Иванов ловко вплетает в повествование фантдопущение, и становится трудно поверить, что писатель не просто переосмыслил расхожие байки. Роман по-сказочному остроумно связывает фрагменты уральского лора — тот же огненный бес оказывается мостиком между верованиями вогулов и тайнами Невьянской башни и ее часов.

Это интересно еще и потому, что Иванов выводит суеверное на поле рационального, создавая любопытный контраст. Потустороннее просто существует, сопротивляется осмыслению. А заводы — с их домнами, машинами и порядками — пыхтят предсказуемо, по осязаемым, земным законам, понятным людям. Поместив одно в другое, Иванов сталкивает трезвый промышленный эгрегор с аграрным укладом и безусловной верой.

Здесь напрашивается вывод, что «Невьянская башня», мол, носит в себе экологический посыл. Якобы в ее фундаменте — старое как мир противостояние природы и человека, из которого последний неминуемо выходит побежденным. Но дело несколько сложнее.

Еще в «Бронепароходах» писатель показывал одержимость многотонными махинами — теми самыми пароходами. Их устройству и сражениями уделялось почти столько же внимания, сколько метаниям одушевленных предметов.

Прошлогодняя «Вегетация» — такая же «игра в машинки», только с ожившей лесозаготовительной техникой вместо кораблей. Не втянуться в эту игру было практически невозможно: настолько увлеченно Иванов описывал, как форвардеры и харвестеры, рыча двигателями, кромсают друг друга и людей. Было круто.

В «Невьянской башне» тоже круто, но иначе. Заводы, выплавляющие чугун, никуда не ходят и никого не кромсают — Иванов, слава богу, не Филип Рив, — но пышут жаром и гремят будь здоров. Это не просто механизмы, а рукотворные боги, которые подчиняют людей и заставляют работать на себя. В такой парадигме демидовские раскольники — это паства.

Величие заводов подчеркивается неоднократно: через описания их хитрой машинерии и нюансов обслуживания. При этом Иванов проводит занятные параллели. Демон, чье присутствие угрожает остановкой заводов, имеет голову козла. Козлом же называют ком из недоваренного чугуна и руды, застревающий в домне и так же останавливающий работу. Буквализация мистического мышления.

А противоестественность заводов артикулируется раскольничьей игуменьей Лепестиньей, которая проповедует, что «людям должно землю лелеять». «Нет на заводах Христа. […] Заводы Бога попирают», — говорит она.

Неосознанное, возможно, стремление к богоборчеству присуще книжному Демидову. Он в некотором роде создал ручного идола, заставив других «поклоняться» ему. Таким образом, Акинфий и пресловутый огненный бес, на поверку, не сильно различаются. В конце концов, «Демидов» и «демон» начинаются с одних и тех же букв.

Но даже осознавая всю якобы порочность демидовской империи, трудно ей не восхищаться. Это что-то детское или даже первобытное — трепет перед рокочущей, пахнущей металлом, изливающейся неземным светом громадой. Это благоговение происходит из самой человеческой натуры, как что-то изначальное, инстинктивное. А значит, возможно, не такое уж далекое от природы и Бога.