Я семь месяцев фотографиро­вала в волонтерских клиниках Латинской Америки и написала об этом книгу

На третьем курсе я стала волонтером в «Ночлежке»  ​и поняла, что хочу быть гуманитарным фотографом.

Я сняла два проекта о бездомных Петербурга, а после уехала в Латинскую Америку и семь месяцев фотографировала волонтерские медклиники в труднодоступных деревнях Гватемалы и Никарагуа. Написала об этом книгу и получила две литературные премии.

Теперь я преподаю в деревушке на Белом море, куда нельзя добраться на машине, и пишу новую книгу. Для Т⁠—⁠Ж и Агентства социальной информации расскажу, что привело меня в гуманитарную сферу, как решилась на поездку в Латинскую Америку в разгар санкций, почему моим рассказам не верили и чем хочу заниматься дальше.

Я родилась в Тюменской области, в городе Ялуторовске в 1997 году. У нас в семье 9 детей, я старшая. Отец был священником, и мы часто переезжали. Я увидела разные культуры и стала интересоваться, как живут другие, научилась принимать разнообразие.

Большую часть детства провела в деревнях. Мы носили воду из колодца, ходили пешком в магазин за несколько километров. Все это сделало меня выносливой — кажется, нет бытовой задачи, которую я не могла бы решить.

Во время второй чеченской войны мы жили на Северном Кавказе. Когда мне исполнилось семь, случилась трагедия в Беслане  , и в первый класс я не пошла. Чтобы обезопасить нас, спустя несколько месяцев родители переехали в Центральную Россию.

Отец был категоричным и жестким человеком: думаю, не прошла даром служба на Северном Кавказе, где он ежедневно хоронил по три-четыре гроба. Он стремился контролировать нас и ограничить контакты с внешним миром. Даже дома, в которых мы селились, часто почему-то стояли на отшибе. Так что после переезда я училась на дому.

В начальной школе учительница приходила ко мне раз в неделю, но потом мы переехали в другое село, где школа была в 13 километрах. Педагоги только принимали экзамены, а училась я сама. Это давалось с трудом: я следила за младшими детьми и занималась хозяйством, а книги открывала лишь иногда. Общения с ровесниками не хватало, я вела дневник — так и полюбила писать.

В школу я пошла только в конце восьмого класса и обнаружила глобальные пробелы в своих знаниях. Я старалась их восполнить: в 2014 году окончила 11 классов и сдала экзамены. Тогда мы жили в Липецкой области. Я поехала подавать документы в липецкий колледж, но вместо этого спонтанно купила билеты в Петербург. Захотела перебраться подальше, затеряться и начать наконец-то жить своей жизнью.

Лучше всего у меня получалось писать, поэтому собиралась поступить в Санкт-Петербургский государственный институт культуры. Но без ЕГЭ по профильной математике документы не приняли. Тогда я поступила в первый попавшийся колледж, где предоставляли общежитие, — железнодорожный. Так в 18 лет я переехала из деревни в огромный город, где у меня не было ни родных, ни друзей.

Я не знала, как решать многие задачи — например, пользоваться транспортом или искать работу. Просить о помощи было некого. В обществе принято считать: раз ты взрослый, должен справляться сам. Стипендии в 400 ₽ хватало только на студенческий проездной, а общежитие стоило 1 300 ₽ в месяц.

Из-за неопытности я попадала в неприятные ситуации. Когда искала первую работу, случайно устроилась в вебкам. В описании вакансии говорилось: принимают девушек без опыта для бесед с одинокими иностранцами, которые испытывают сложности в общении и порой даже не выходят из дома.

Я решила, будто речь идет о помощи людям с инвалидностью. Обрадовалась: буду практиковать английский и делать благое дело, а мне еще и заплатят. Даже когда на первом созвоне увидела на экране член, подумала: вероятно, у человека ментальные особенности. Только через несколько дней поняла, куда попала, и ушла.

Позже мой муж шутил, что в Петербурге я прошла экспресс-курс взросления. Он тоже писатель, мы познакомились в соцсетях в 2015. Супруг стал моей поддержкой в незнакомом городе. Во многом благодаря ему в том же году я все же поступила куда хотела.

Я выбрала кафедру кино- и фотоискусства, потому что решила: фотография хорошо сочетается с литературной деятельностью. Параллельно бралась за подработки, часто работала ночью. Наконец, в 2017 году устроилась менеджером в чайно-кофейную компанию и в службу безопасности на матчах «Зенита»: люблю эту команду.

На третьем курсе я увидела в метро рекламу «Ночлежки». Плакат призывал говорить как петербуржцы — использовать этичную лексику в отношении бездомных. Мне был близок этот посыл, я изучила сайт организации и стала волонтером.

Я хотела помогать взрослым, потому что почувствовала на себе, каково это — быть в уязвимом положении. К тому же мне кажется несправедливым, что детей и животных поддерживают охотно, но меньше 3% готовы помочь взрослым в трудной ситуации.

Сначала я выполняла разные задачи, но вскоре стала заниматься только фотоволонтерством. Снимала ночные пункты обогрева и автобус, где раздают еду, рейсы медиков, дни открытых дверей и клиентов — так в «Ночлежке» называют подопечных. Еще проводила интервью: разговор важен, чтобы установить контакт и получить хороший портрет. В тот момент поняла: хочу заниматься социальной журналистикой.

В «Ночлежке» я три года снимала дипломный проект, который назвала «В Петербурге не все дома». Я хотела сделать своих героев видимыми, при этом избежав стереотипов.

Позже я сняла еще один фотопроект: просила бездомных рассказать о детстве. Слышала разные истории, у многих была полная семья и высшее образование. Одну из моих героинь родители отправили учиться в Лондон, но она попала в абьюзивные отношения и в итоге оказалась на улице без всего.

Никто не защищен от беды. Этот вывод может показаться грустным, зато он хорошо «приземляет» и уравнивает. Когда понимаешь, что легко мог бы оказаться на чьем-то месте, это мотивирует помогать.

Волонтерство в «Ночлежке» и учебу я сочетала с двумя работами. Было нелегко, но я знала, ради чего это делаю: чтобы стать фотографом в гуманитарной сфере.

В 2021 году я окончила институт. Активно искала вакансии в гуманитарной фотожурналистике, но в крупные НКО вроде Красного Креста берут только с 25 лет. Поэтому еще год я проработала в «Зените» и чайно-кофейной компании, где доросла до руководящих позиций.

В 2022 началась СВО. Я считала важным освещать проблемы, с которыми сталкиваются уязвимые группы из-за боевых действий. Хотела снимать на фронте или в госпитале, но мне везде отказывали — это сильно давило.

В тот период муж принес домой газету с интервью Виктории Валиковой. Она вместе с единомышленницей основала благотворительную организацию Health&Help и открыла две волонтерские клиники в Центральной Америке — в Гватемале и Никарагуа. Мне понравилось, что мои соотечественницы помогают жителям труднодоступных деревень. В проекте была вакансия волонтера-фотографа. Я откликнулась и успешно прошла собеседования.

Почти год я готовилась к поездке. Учила испанский, чтобы общаться в обеих странах. В Health&Help есть репетиторы, которые преподают волонтерам со скидкой. Занималась дважды в неделю, за семь месяцев отдала 33 600 ₽.

Еще ходила к психологу, чтобы подготовиться морально. За одиннадцать месяцев заплатила 90 000 ₽. Приобрела вторую камеру за 18 000 ₽, потратила на вещи 6 000 ₽, на визу Гватемалы — 2 252 ₽. В апреле 2023 года улетела туда через Турцию за 125 500 ₽.

В Гватемале я провела четыре месяца, еще почти три — в Никарагуа. Кроме меня в клиниках обычно были один-два врача и медсестра, иногда ненадолго приезжали узкие специалисты — например, хирург, педиатр или психиатр. За работу никому не платили, но предоставляли ночлег и вегетарианское питание: крупы, макароны, овощи и фрукты — мясо и молочные продукты стоят дорого.

Моей главной задачей было фотографировать для сайта, соцсетей и отчетов организации. Бытовые дела вроде готовки или уборки волонтеры тоже делали сами — вместе или по графику. Если что-то шло не так, решали проблему всей командой. Тогда мне сильно помог опыт жизни в деревне.

Я объясняла медсестре из Португалии, как кипятить воду, чтобы убить бактерии. Научила ее мыть посуду в тазике, от менее грязной к более грязной: сначала кружки, потом тарелки и наконец — кастрюли. Девушка удивилась, что для этого есть регламент, а я так делала в детстве.

Однажды в клинике остались только я и врач, и мне пришлось отложить камеру и давать таблетки, измерять уровень глюкозы и давление. Тогда же научилась брать кровь, ставить капельницы и делать уколы.

Гватемальская деревня Чуинахтахуюб и никарагуанская деревня Ла Сальвия отличаются друг от друга. В первой живет племя киче — потомки индейцев майя, которые бежали от геноцида и выбрали место, где их не найдут. Там суровые условия, нет природных ресурсов и прохладный климат, а главное заболевание — даже не тропическая лихорадка, а обычная простуда. Выращивать на склонах гор удается только кукурузу и фасоль.

В Ла Сальвии более жаркий климат, деревня расположена на берегу океана — местные мужчины могут еще и ловить рыбу. В остальном здесь те же проблемы: скудное питание, нехватка чистой воды, крайняя бедность.

И клиники — единственное, что хоть как-то поддерживает деревенских жителей.

В таких условиях даже учеба в школе — привилегия: дети редко учатся больше трех лет, многие не занимаются вовсе. Местные удивлялись и с недоверием в глазах переспрашивали, когда я говорила: в России все ходят в школу по 9—11 лет.

Я писала о волонтерстве и жизни деревень в соцсетях: на «Пикабу», в «Телеграме» и «Вконтакте», — и была в ужасе от волны недоверия. Многим казалось невозможным происходящее, ведь за утренним кофе обычно не читают, что в Латинской Америке кто-то голодает.

Я пыталась что-то доказывать. Выкладывала снимки: как деревенские жители едят и выращивают, но мне отвечали, что те просто ленятся или выглядят толстыми и наверняка объедают своих детей.

Мне было обидно за своих героев, которые доверились мне, а я невольно подставила их под град обвинений. Хотелось взять вертолет и привезти таких комментаторов, чтобы они пожили здесь пару недель и все поняли. Позже я научилась разделять зоны ответственности: моя задача — правдиво рассказать историю и от меня не зависит, как ее прочтут.

Хотя я старалась разделять проблемы героев и свою жизнь, было тяжело каждый день видеть голодающих и больных людей и понимать: я почти ничем не могу помочь. Единственный способ справиться с этим — постоянно напоминать себе о своих обязанностях. Повторяла, что приехала снимать, это моя работа и я должна ее делать, что бы ни происходило.

Когда работаешь над сложными темами, это влияет с накопительным эффектом. Во мне что-то сломалось, когда я с медиками была на очередном выезде в соседнюю деревню. У одного мальчика из очереди собака или другой ребенок утащили тортилью. Тот сидел под деревом и рыдал, потому что это была его единственная еда.

Тогда я особенно ярко прочувствовала ужас места, где находилась. Я вспомнила эпизоды из детства, которые казались давно забытыми: еды хватало не всегда, приходилось отдавать хлеб младшим, все время хотелось есть.

В тот день я долго не могла унять тошноту, потом начались панические атаки. В клинику как раз приезжал психиатр, и я попросила о помощи. Он прописал антидепрессанты, которые принимаю до сих пор.

Уже на первом собеседовании в Health&Help я сказала, что хочу написать о поездке книгу. На снимках я могла зафиксировать только фрагменты быта людей из деревень, чаще всего — печальные, ведь большую часть времени я проводила в клинике. Но этим жизнь моих героев не ограничивалась, и я хотела отразить ее всю.

Еще в Петербурге я готовилась к работе над книгой: продумывала структуру, изучала информацию. За семь месяцев в Латинской Америке написала черновик. В ноябре 2023 года я вернулась в Россию, а завершила работу к январю 2024.

Я отправила книгу в несколько издательств, но ответа не получила. Однажды мне позвонили с незнакомого номера — я не взяла трубку. Тогда пришло сообщение с просьбой перезвонить от Елены Даниловны Шубиной — известного редактора и издателя. Она сказала, что нашла мои тексты о волонтерстве в сети и хотела бы прочитать готовое произведение, если оно есть. Я прислала ей книгу, и в феврале 2024 года получила ответ: ее готовы издать!

Мы заключили договор, и чуть меньше двух месяцев Елена Даниловна бережно редактировала текст. По ее просьбе я убрала самые жесткие моменты, зато книга сохранила рейтинг 16+ — она продается не в пленке, и ее могут читать подростки. Также редактор настояла, чтобы я добавила больше личных моментов. Мне это далось непросто, но после я убедилась: моя история хорошо смотрится в общей канве. Осенью 2024 года книга наконец увидела свет.

Моя книга называется «Люди, которых нет на карте». Деревня в Никарагуа появилась на «Гугл-картах» только после открытия клиники, а гватемальской нет до сих пор. Но самое жуткое, что их жители не существуют не только для мира, но и для своих стран: туда не поступает никакой поддержки.

Когда я общалась с героями и говорила о книге, они кивали: «Ну, хотя бы будут про нас знать!» Я рада, что сдержала слово. Понимаю: этого недостаточно, чтобы в их жизни что-то кардинально изменилось. Но этот крошечный шаг все равно значим.

За книгу я получила 60 000 ₽ и заплатила 6%-ный налог как самозанятая. Также мне положено роялти, но его выплатят после определенного числа проданных экземпляров. У начинающих авторов скромные гонорары, и их единственная надежда что-то заработать на творчестве — премии.

Я подала заявки на разные конкурсы. Во многих книга проходила в финал, но лауреатом стала только в двух. Я заняла третье место в литературных премиях «Лицей»  ​и партии «Справедливая Россия». Приз от первой был 500 000 ₽, во второй — 25 000 ₽. Можно сказать, что получила компенсацию затрат — поездка обошлась примерно в 350 000 ₽.

Когда я только вернулась из Никарагуа, увидела приглашение участвовать в литературной резиденции  ​для авторов и журналистов, которые хотят писать о благотворительности. Я откликнулась: подумала, что смогу доработать там книгу. Но оказалось, что организаторы — Агентство социальной информации — хотели создать художественный альманах о людях в благотворительности.

Мне больше нравится писать в жанре нон-фикшен — о том, что было в действительности. Но я все равно решила участвовать. Я вспомнила несколько историй со времен волонтерства в «Ночлежке», которыми не могла поделиться в документальном жанре: об этом просили герои. Соединила несколько ситуаций в одну, и вышло художественное произведение на основе реальных событий.

Рассказ «Двойная жизнь» посвятила волонтеру, которого мама осуждала за то, что он помогал бездомным. Написала текст в литературной резиденции зимой 2024 года, а летом 2025 он вышел в составе альманаха «Действующие лица». Книга доступна бесплатно в электронном виде.

Хотя на работу над рассказом я потратила всего пару вечеров, горжусь результатом и рада участию в проекте. Главное, что в сборнике после каждого рассказа есть рекомендации, как помочь в решении проблемы, о которой идет речь. Это делает благотворительность не мифической, а понятной и доступной для любого.

Для работы в документальном жанре важно находиться рядом с героями. Поэтому после выхода книги я стала искать место, где могла бы писать на интересные мне темы и при этом получать зарплату. В сентябре 2025 уехала в деревню Лопшеньгу в Архангельской области, чтобы преподавать в местной школе.

Это рыбацкая деревня на берегу Белого моря, ей больше 500 лет. Летом туда добираются по морю, в холодное время года — по зимнику  . Поздней осенью и ранней весной, когда нет твердого льда, попасть в Лопшеньгу можно только на самолете. Местный аэропорт — небольшой деревянный домик с крылечком. К границам деревни подходит национальный парк «Онежское поморье», где я трудоустроена как методист.

Мои уроки официально называются «школьным лесничеством» и сочетают экологию, почвоведение, орнитологию и профориентацию. Главная задача — рассказать о природных ресурсах региона и том, как сохранять их. В этом мне помогает опыт преподавания и эковолонтерства: я участвовала в движении «РазДельный сбор»  ​в Петербурге и проводила такие уроки для детей в Никарагуа, где серьезно засорен океан.

В школе всего 13 учеников, мои занятия посещают девять — с третьего по восьмой классы. Найти подход к такой разновозрастной группе сложно, но вроде бы удается: ребята стабильно ходят, задают вопросы и иногда даже задерживаются после уроков. Мне самой нравится преподавать, в деревне я чувствую себя на своем месте.

Пока не знаю, сколько времени проведу в Лопшеньге. Но точно не уеду, пока не закончу книгу об этом месте и не пойму, что сделала здесь что-то полезное. Я уже заканчиваю вторую главу. Думаю, эта история выйдет более светлой и радостной — жизнь здесь не такая тяжелая, как в Латинской Америке.

Надеюсь, получится выпустить книгу под редакцией Елены Шубиной. Хочу сохранить быт и истории местных жителей этой крошечной деревни, ведь неизвестно, что с ней будет через 10—20 лет.

Я по-прежнему мечтаю развиваться как социальный фотограф: ездить по миру, снимать и писать о природных и гуманитарных катастрофах. Была бы рада поработать в военно-полевом госпитале или в ином подразделении Красного Креста. Хотела бы быть как Себастьян Салгадо  , который всю жизнь делал фотопроекты о социальных проблемах и высаживал лес. Но боюсь загадывать: не хочу быть тем, кто говорит и не делает.

Часто я слышу, будто фотограф — бесполезная профессия, не то что врач или учитель. Но я верю: порой достаточно одного импульса, чтобы в чьей-то жизни все кардинально изменилось. Я хочу быть тем человеком, который появится в нужный момент, подскажет и поддержит — таким, какого я искала в юности и каким стал для меня муж. Возможно, мои мысли утопичны, но я верю: лучше что-то делать, чем считать, что пытаться бесполезно.