До мурашек: взгляд на Лавкрафта глазами Уэльбека

Sup, Т—⁠Ж! Как-то раз ко мне в столовой обратился один из сотрудников, тоже большой охотник до литературы. Верно, заметил книгу в руках, спросил автора. Уэльбек. Коллега уважительно кивнул, но когда я добавил, мол, про Лавкрафта, тот сухо заметил, что Лавкрафт —⁠ это не настоящая литература и вообще для эскапистов. И знаете, что, читатели, Уэльбек был бы с ним в этом согласен. Лавкрафт —⁠ не совсем литература…

Говард Филлипс Лавкрафт —⁠ один из моих самых любимых писателей. Признаюсь безо всякого стеснения. Для меня это не просто классик американской, но мировой литературы наравне с Гёте, Шекспиром, Набоковым, Достоевским и, да, Гомером. И хотя не все произведения писателя приходятся мне по вкусу, в целом я высоко ценю и повести, и его малую прозу. В особенности повести! «Тень над Иннсмутом», «Цвет из иных миров», «История Чарльза Декстера Варда», «Сомнабулический поиск неведомого Кадата», «Хребты безумия» и «Зов Ктулху» стали для меня одним из важнейших источников творческого вдохновения. И, разумеется, меня заинтересовал взгляд на этот источник видного французского литературного деятеля.

Мишель Уэльбек (или Мишель Тома), напротив, мне известен куда меньше. И хотя его роман «Элементарные частицы» уже более десятка лет возглавляет мои книжные предпочтения, с остальными его произведениями знакомлюсь куда менее охотно (и меня, наверное, можно понять, ведь ожидания и требования к каждому после знакомства с "лучшим романом" будут космические). Тем не менее, мимо эссе «Говард Филлипс Лавкрафт — против прогресса, против человечества» (или «Говард Филлипс Лавкрафт — против мира, против жизни») я пройти не смог. Однако в молодые годы так и не смог прочитать в общем-то куцый по меркам челленджа текст в сто с лишним страниц. Поэтому я не люблю читать в библиотеках, хе-хе!

Но что же это за текст-то такой? Перво-наперво его ни в коем случае не следует путать с ЖЗЛ, биографическим очерком или монументальной работой о творчестве писателя. Это крайне пристрастное эссе и написано оно скорее для тех, кто хотя бы поверхностно знаком с творчеством гения не от мира сего. А стоит ли с ним вообще знакомиться?

У общества действительно есть претензии к писателю и вполне обоснованные. Многие "поклонники" Лавкрафта знают о его творчестве исключительно из настольных, компьютерных игр, комиксов и брутально-эротических экранизаций Стюарта Гордона. Есть даже те, кто честно признаются, мол, творчество Говарда не близко, а вот продукция на основе — искренне нравится. Другие выступают более радикально: заявляют, что это негодный бумагомарака, воспитанник Конан Дойля и Эдгара Берроуза (а уж никак не Эдгара По и Натаниэля Готорна), который писал низкосортные тексты в "подростковый" журнальчик «Weird Tales». Посредственный и нищий писатель, не чета тому же Кафке. И ладно бы Лавкрафт писал в стол, так даже издаваясь, не смог заработать на творчестве и славу обрёл в весьма узких кругах. В этом тоже есть своя правда.

Людей с такими взглядами эссе Уэльбека едва ли убедит в обратном. Ведь оно, повторюсь, написано с позиции родственной души, которая восхищается творчеством такого же как она одинокого мизантропа.

Большая часть книги сосредоточена на анализе творческого наследия писателя, его феномене и месте в мировой литературе. Самое важное, на мой взгляд, что Говард Филлипс Лавкрафт — первый автор, который смог создать собственную вселенную. Как верно замечает французский писатель, редкий человек садится за написание продолжения произведений Пруста (или Джойса, или Вирджинии Вульф), а уж добиваются на этом поприще успеха даже не единицы. В то время, как лавкрафтианский эпос, разросшийся благодаря его тогда ещё юным поклонникам вроде Роберта Блоха («Психо») и Августа Дерлета («Таящийся у порога»), по мнению Мишеля сродни… гомеровскому. Мне думается, подобное лестное сравнение — высшая похвала для любого писателя.

Другой момент связан с подходом писателя к передаче ужаса. В отличие от Ричарда Мэтесона («Я — легенда»), Лавкрафт не интригует читателя, не медленно нагнетает тайну, а сразу вводит в далёкий от обывателя причудливый мир ночных кошмаров. В сравнении с другими великими писателями, Говард не акцентирует внимание на личности своих интеллигентных персонажей. Чаще всего они — лишь штрихи…

На удивление, этот подход, в отличие от кинговского провинциального психологизма, блестяще работает над созданием атмосферы почти животного ужаса. Позволяет читателю стать соучастником, свидетелем, если не героем жутких событий, словно в видеоигре от первого лица или визуальной новелле (к слову, популярный визуальный роман «Песнь Сайи» Гэна Уробути была вдохновлена творчеством Говарда). Думаю этот подход станет основой в для создания в начале восьмидесятых популярной настольной ролевой игры «Зов Ктулху», а затем и кучи другой продукции — от настолки «Ужас Аркхэма» и видеоигры «Зов Ктулху: Тёмые уголки Земли» до старых рунетовских мемов про Ктулху и многочисленных фанатских Wiki.

Третий конёк Лавкрафта — его богатейший культурный и интеллектуальный багаж и умение его применять в произведениях по назначению. Биология, география, история, физика… Хотя Говард черпает вдохновение из снов (и даже полемизирует с Фрейдом), но никогда не забывает ссылаться на факты, продумывать концепции, удивлять реализмом описываемых событий. Широта и долгота существующих земных координат, обращение к новейшим физическим теориям Эйнштейна, подробное описание биологических особенностей фантастических тварей — лишь малая часть энциклопедических познаний автора.

Уэльбек, повторюсь, искренне восхищается Лавкрафтом и как писателем с богатейшим воображением, и как неординарной личностью. Последний англичанин в Америке (интересно, а как бы сложилась судьба писателя, кабы он, подобно Элиоту, уехал в Великобританию или хотя бы в Европу?), крайне начитанный, умный, утончённый… Но при этом глубоко несчастный и совершенно неприспособленный к жизни в обществе. Хрупкий.

Самое интригующее Мишель приберёг напоследок. Заключительная часть книги уже непосредственно показывает читателю, как отразилась на творчестве Лавкрафта история его несчастной жизни. Неполноценное детство, отсутствие амбиций, забитость, поздняя любовь, социофобия… Сегодня Лавкрафт был бы типичным японским хикки. Неприкаянный любознательный мальчик, который рано познакомился с сексом посредством книг и благодаря меланхоличному темпераменту стал равнодушен к этой теме, так в итоге и не вырос во взрослого мужчину.

Его первая и единственная любовь, активная и прекрасная Соня Грин, могла превратить благородного скромника из массачусетской провинции в серьёзного литератора уровня Фицджеральда и Хемингуэя. Она подарила ему любовь, открыла перед ним красоту Нью-Йорка, но не смогла вытянуть взрослого тридцатилетнего мужчину на своих плечах, когда начались проблемы с работой. Лавкрафт искренне пытался спасти семью, отправлял резюме, был готов взяться даже за чёрную работу, но всё оказалось тщетно.

Любовь окончательно убила в писателе веру в человечество, в прогресс и помогла расцвести в сердце махровому расизму на грани с симпатиями ко всем известной немецкой идеологии второй четверти прошлого века. Впрочем, как отмечает Мишель, расизм Лавкрафта был мазохистского толка. Его к мигрантам, которые заполонили Нью-Йорк, диктовались сознанием собственной беспомощности, мягкотелости и готовности быть растерзанным этими "штуковинами органического происхождения".

Я не вижу причин приравнивать к чудовищам из морских глубин мулатов, азиатов и представителей негроидной расы, но после ознакомления с точкой зрения Уэльбека, влияние расизма на творчество становится очевидным. Для тех, кто об этом знает. Ведь, как истинный английский джентльмен, Лавкрафт старался не показывать свои взгляды напрямую, а выдавал их лишь в личной переписке.

Да, одна из главных действующих сил эссе — масса документального материала. Если Мишель вносит тезис, то непременно подтверждает его цитатой. Как же такого грамотного подхода не хватает порой другим авторам!

Мишель Уэльбек познакомился с трудами Говарда, как и моя жена, в подростковом возрасте. По сути «Против мира, против жизни» — это его любовное письмо источнику вдохновения.

В этом есть свои недостатки, ведь поверхностной критике подверглась лишь поэзия кумира (и, на мой вкус, зря). А потому, повторюсь, всякому эту работу рекомендовать не имеет смысла. Ведь несмотря на многочисленные цитаты из рассказов и повестей, как мне кажется, составить из книги первое впечатление о прозе Лавкафта будет сложно. Лучше сперва что-то у него прочесть, чтобы определить подходит он вам или нет. Нельзя не отметить и факт, что Мишель принципиально дистанцируется от критики личности Говарда и либо жалеет, либо восхищается им. Последняя часть эссе, без дураков, местами пробивала не слезу не хуже любого романа, но даже мне, поклоннику Говарда Филлипса, сложно оправдать его навязанную травматичным опытом ненависть к людям.

Что может создать несчастный и разбитый человек? На примере Ван Гога или Ханса Гигера мы уже знаем, что достаточно много. Заняло ли наследие Лавкрафта место в американской и мировой литературе? Безусловно.

Тут бы мне завершить текст какой-нибудь меткой, красивой фразой, да не могу не пожурить перевод и редактуру издательства «Опустошитель». В лучшие моменты, когда талант писателя невольно прорывается сквозь барьер перевода, эссе по-настоящему радует и захватывает дух. Однако в целом переведено топорно, с не такими уж редкими опечатками и ошибками. По воспоминаниям, старое издание от «Амфоры» будто бы было лучше. Во всяком случае, его редактура. Если решитесь прочесть, то рекомендую обратить внимание на версию книги 2006 года. Но это мелочи…

Я обожаю тёмные работы Лавкрафта, мне близок пессимизм Уэльбека. На этом эссе все звёзды сошлись. Не жалею о потраченном времени в компании этих gentleman’ов. Пока что лучший прочитанный в этом году нон-фикшн.